Летом 1880 года газета "Рижский вестник" сообщала : "…в настоящее время на взморье проживают наш славный романист Иван Александрович Гончаров и известный писатель Петр Дмитриевич Боборыкин".

В 1880–е годы имя Боборыкина было не менее популярно, чем сегодня имена Акунина, Дашковой, Марининой. Сейчас оно известно лишь узкому кругу историков литературы. И все–таки пребывание Боборыкина на рижском штранде интересно и для нас — он оставил серию мемуаров, писем и даже романов, в которых рассказывается о Риге и взморье того периода. Это роман "Обмирщение", многие страницы которого посвящены рижским старообрядцам и Гребенщиковской школе, "Письма с окраины" — о Рижском взморье и воспоминания о Гончарове — "Творец Обломова".

"Письма с окраины" — о том, как русский язык, несмотря ни на какие препоны немцев, становится доминирующим. Не в учреждениях и ведомствах, где заправляла немчура, а в торговле. Картина знакомая и сегодня. "Вы сидите на террасе в теплый вечер на взморье. До вас доносятся протяжные, чисто русские звуки: "Сахарное мороженое!" По песчаным переулочкам, где за заборами приютились дачки, настроенные немцами и онемеченными латышами, разъезжает ярославский или тверской мужичок, сидя на двухколесном коротком ящике, где помещается несколько форм. С утра до позднего вечера разъезжает он так по улицам и уличкам штранда, и целый день у него есть покупатели. Остзейская культура не доработалась до такого вида кондитерского промысла, а наш мужичок принес его готовым и даже усовершенствовал: он уже не таскает на голове тяжелейшую кадку с двумя формами, он выдумал свой двухколесный ящик; но лошадь у него в русской упряжи и дуга расписана яркими красками.

Мороженое у него действительно сахарное, в пять и десять копеек за формочку. Не одни дети — и взрослые рижане объедаются этим мороженым и должны, волей–неволей, говорить с ним по–русски.

Утром вы слышите беспрестанно крики разносчиков, предлагающих ягоды, овощи, фрукты. Это опять ярославцы, промышляющие в дали от своей родины, или русские из Остзейского края, большей частью раскольники… Если такой ярославец или тверитянин ходит разносчиком не первый год, он запасся дюжиной немецких слов и пускает их в обращение, потому что это выгодно.

"Садовая клубника!" — распевает он, заглядывая в калитки дач, и тотчас же переводит: "Шэн эрдбер" или "Эрдбер гут".

Он только и знает это — эрдбер гут, а уже остальной разговор надо вести с ним по–русски. И так промышляют и другие разносчики полотен, кружев; так же действуют торговцы и торговки на местном рынке. Не нужно быть пророком, чтобы предсказать наплыв русского промыслового люда… В Майоренгофе на рынке я любовался каждый день бойкостью и цепкостью одной тетки родом из Риги. Она со всеми говорила по–русски и заставляла немецких и бюргерских жен упражняться в неприятном для них диалекте. Но они шли к ней охотно, она привлекала своей сметкой, ласковым словом и желанием продать во что бы то ни стало".

Во время пребывания на взморье Боборыкин встречался с Гончаровым. И в 1880 году, и позднее. Правда, из писем отдыхавших на взморье литераторов известно, что автор "Обломова" предпочитал коротать время в обществе адвоката Кони. И все же нужно отдать должное Боборыкину, оставившему воспоминания об этих встречах. "После лечения на немецких водах приехал я в первый раз на наше Балтийское взморье, в Дуббельн, около Риги. Тогда это купальное местечко только что завело у себя благоустроенный акционерный кургауз, и купальщики Петербурга, Москвы и провинций потянулись туда.

Поселившись в акционерном доме, я сразу очутился среди знакомых русских. Там проводил лето на маленькой дачке около самого кургауза и Гончаров… Вместе с одним общим добрым знакомым (Кони. — И. Д.) мы составили маленький кружок и обедали на террасе кургауза, по вечерам ходили по штранду (как там называют прибрежье) и вели продолжительные разговоры. Тогда Гончарову было уже шестьдесят восемь лет, но он совсем не смотрелся дряхлым старцем: волосы далеко еще не поседели, хотя лоб и обнажился, в лице сохранилась еще некоторая свежесть, в фигуре не было еще старческой полноты; ходил он очень бойко — все тем же крупным, энергетическим шагом, держался прямо. Только голос стал слабее…

Он был еще довольно смелым купальщиком, и беседа его отличалась живостью и разнообразием. Большой возраст сказывался иногда во внезапных вспышках раздражения, хотя каждый из его собеседников старался о том, чтобы не произносить при нем некоторых имен и не заводить речи на известные темы, которые могли сделаться щекотливыми… Слушая его в то первое лето, которое мы проводили вместе в Дуббельне, я частенько забывал совсем о главном щекотливом пункте, то есть о Тургеневе.

Не помню, случилось ли мне проговориться, помню только чрезвычайно отчетливо часть нашего разговора, бывшего тотчас после обеда в парке акционерного общества, где Гончаров сам, говоря о способности писателя к захватыванию в свои произведения больших полос жизни, выразился такой характерной фразой: "Возьмите вы, например, Тургенева. Он вам представит ряд прелестных картинок. Перед вами будет сад, полный цветов и красивых растений. Но большого английского парка он вам не разобьет!"

И на склоне лет, по воспоминаниям Боборыкина, в Гончарове не пропал дар художника. В беседах он часто колоритно обрисовывал типы слуг крепостного времени. Да так, что собеседники хватались за животики. "Последняя наша встреча, — пишет Боборыкин, — была все–таки же на берегу моря, по дороге из Дуббельна в Майоренгоф, тихим летним вечером".

Да, никто не знает, как наше слово отзовется. Боборыкин оставил после себя массу романов, повестей, а читать сегодня хочется лишь мемуары да письма.

"Вести Сегодня", № 63.

↑ Наверх