"Барклаю — 250" — под таким девизом в Доме Москвы открылась выставка, созданная рижским историком и краеведом Феликсом Талбергом в честь юбилея генерал–фельдмаршала Барклая–де–Толли. А заодно был проведен круглый стол, на котором историки еще раз напомнили о заслугах нашего самого, пожалуй, известного в мире земляка.

Доклад самого Феликса Талберга назывался "Скифский план Барклая". "Этот план погубил Великую армию Наполеона, но стал личной трагедией и для Барклая", — говорит он. Кстати, далеко не все историки согласны, что план — отступить до Москвы, заманивая Наполеона все дальше от его баз снабжения, существовал в природе. Первый офиицальный историк Отечественной войны генерал Михайловский–Данилевский писал в 1830–х, что произошло это "не от намерения, заранее принятого, а было следствием обстоятельств". Интересно, что с ним был вполне солидарен и генерал–лейтенант Жилин, возглавлявший в сталинское время Институт военной истории.

Но есть и другие свидетельства, считает Талберг. Еще в 1807 году, лечась в Кенигсберге после ранения под Прейсиш–Эйлау, Барклай в разговоре с немецким историком Нибуром заявил, что в случае вторжения французов в Россию он бы "увел армию к Москве и заставил бы найти Наполеона на берегах Волги вторую Полтаву". Тогда же он, судя по всему, изложил свои сображения императору Александру I, с которым проговорил 4 часа.

Однако в 1812 году после сдачи Смоленска у многих в Петербурге (да и в отступающей армии тоже) стали сдавать нервы. Выполнить "скифский план" как он изначально задумывался не удалось. На командующего давили со всех сторон, и Барклай стал искать позицию для генерального сражения перед Москвой. Когда же таковую нашли… в армию приехал новый главком — Кутузов. "И выгодную позицию у Гжатска пришлось отставить ради невыгодной у Бородина", — процитировал Феликс Талберг американскую энциклопедию. А Кутузов именно на Барклая и сдачу Москвы ("Этого не произошло бы, если бы не сдача Смоленска", — писал он в рапорте императору, который тот разрешил опубликовать в газетах.) В итоге в 1812 году Барклай был самым непопулярным человеком в стране. "Он принял на себя ношу, оказавшуюся не по плечу Александру", — резюмировал Талберг.

Сотрудница Института истории Латвии Анита Черпинска рассказала о роли Барклая в подготовке Риги к обороне перед Отечественной войной. Барклай, по ее словам, изначально решил сдать приграничные губернии, в том числе недавно присоединенную Курляндию, и обороняются на линии Двина — Днепр. О "глубоком отходе" на Москву речь таким образом не шла, считает она. А удержание Риги, запирающей Западную Двину, имело громадное значение.

При этом Рижская крепость к началу XIX века была устаревшей: большое население, узкие улочки, недостаточный для обороны всего периметра бастионов гарнизон. Военные инженены считали, что в случае серьезной осады она продержится недолго. Но сносить укрепления оказалось еще дороже. А сдавать город на милость французам — это значит отдать Ригу на разрорение контрибуцией, да потом еще и выбивать отсюда противника "большой кровью".

В итоге Барклай буквально по сусекам наскреб средства и людей для укрепления Рижской крепости. Перед войной здесь организовали большие земляные работы, поменяли артиллерию на более современную. И хотя гарнизон крепости составляли резервный и запасные батальоны (все перволинейные части шли в действующую армию), задачу свою Рига в 1812–м выполнила на “отлично". На фронте Рига — Динабург на весь год застрял французский X корпус численностью 30 тысяч человек.

Кстати, подходы латвийских историков к Отечесвенной войне за последние 100 лет менялись весьма радикально. Об этом рассказал доктор исторических наук Эрик Жагарс. Если дореволюционные историки большое внимание уделяли собственно боевым действиям, то в независимой Латвии в 1920–х упор был сделан на французских бесчинствах в Курляндии. Статья в "Энциклопедии Латвии" так и называлась: "Французская оккупация Курземе". Причем проводилась параллель с еще свежей в памяти немецкой оккупацией курземских земель в Первую мировую. Еще одна излюбленная тема — Курземская милиция, то есть крестьянское ополчение, которое собирали в 1807 году в ожидании вторжения Наполеона после неудачной для русских битвы под Фридландом. В милицию призвали 3300 местных крестьян, и тогдашний историк Карлсон назвал это "первым латышским воинским соединением с XIII века".

В советское время академик Зутис написал программную статью "Латышский народ в войне 1812 года". На первый план вышел тезис о том, что война была Отечественной и для латышей, защищавших свою землю. Появились публикации о грандиозной партизанской войне в Курляндии, об уничтожении 600 солдат противника, разгроме "черного эскадрона" поляков в Тирельских болотах. "Я смотрю очень скептически на эти сведения, хотя бы потому, что никаких прусских или французских источников в данном случае не привлекалось", — признался Эрик Жагарс.

Сегодня, по его словам, латыши, как ни странно, более осведомлены о событиях 1812 года в наших краях благодаря книге Айнара Радевича "Наполеоновские войска в Латвии". Впрочем, появилась первая ласточка и на русском языке — книга Олега Пухляка "Действия русского и английского флотов под Ригой в 1812 году". Ее автор обещает продолжить тему Отечественной войны в Латвии.

Эрик Жагарс напомнил и о судьбе памятников Отечественной войны в Латвии. В частности, о до сих пор не восстановленной колонне Победы. Впрочем, памятниками той войны являются порой совершенно неожиданные объекты. Например, Верманский парк. Ведь он разбит на месте одного из сгоревших в пожаре 1812 года кварталов Петербургского предместья. "Пожар способствовал ей много к украшенью" — как сказал про Москву грибоедовский полковник Скалозуб.

"Вести Сегодня", № 12.

↑ Наверх